Слева от Иосифа пробила «пачка» выстрелов. Ур-ра-а! ур-ра-а! ура-аа!..

Фигуры впереди вдруг повернулись и побежали. Он мчался за ними, пытаясь достать штыком ускользающие спины.

Стремительно накатилась желтовато-серая стена здания. На крыльце сбился гурт: жались, поднимали руки, пригибались. «Сдаё-о-мся!!» - всё крепкие, в зрелой поре мужики, усатые; некоторые в куртках чёрной кожи - деревянные колодки маузеров на боку.

Кто-то обхватил Иосифа, целует в щёку... Козлов. Орёт в самое лицо:

– Победа!

Пузищев, подпрыгивая на месте, размахивает рукой с двумя растопыренными пальцами:

– Вы - по одному! по одному! А я - двоих!

Оторвал Козлова от Двойрина: - Не вида-а-ли?! - и подбросил вверх шапку.

На востоке небосклон стал бледно-лимонным, пониже проступали всё ярче ало-розовые тона, и вот из-за крыши казармы вырезался пламенный край солнца. Рассвет так и дышал весенней благодатью, хотя в воздухе неистребимо стоял, сейчас по-особенному резкий и прогорклый, душок сгоревшего пороха. Казармы и училище единым махом заняты отрядом Лукина. Красногвардейцев захватили спящими, было немало в стельку пьяных, удрать не удалось почти никому. Восемьсот пленных!

Штабс-капитан Двойрин со своими людьми ударил по дружине главных железнодорожных мастерских, погнал ошарашенных со сна, запаниковавших рабочих. Они рассеялись и без труда оторвались от преследователей - уж слишком тех было мало. Это вскоре заметили командиры и энергично принялись собирать дружину.

Между тем отряд, в котором был Иосиф, окружил громадный пятиэтажный дом купца Панкратова, где нынче располагался губернский ревком под охраной доброй сотни матросов. Надо было идти на штурм, но в тылу навязчиво скапливалась рабочая дружина.