Несколько молодцов, обогнав его, ворвались в здание, где никто в них не выстрелил, взбежали по лестнице на третий этаж, схватили одного, другого матроса и, подтащив их, слабо сопротивляющихся, к окну, выбросили на тротуар.

В коридорах, полных махорочного дыма, пыли, остывших пороховых газов, толпились матросы с поднятыми руками. Поток сломленных, виновато-тихих, отупевших и безвольных скатывался по лестнице.

Козлов и его спутники хотели пить, они врывались в комнаты, ища умывальник, графин воды. Вдоль стены скользнул и при виде белых прилип к ней мужчина в кожаном, шоколадного цвета жакете, в таких же штанах и в кожаной же, блином, фуражке. Иосиф взглянул на его ботинки: внимание почему-то отметило на них одинаковые утолщения над выпиравшими большими пальцами.

Человек со стеснительной ласковостью в глазах слегка двинулся к Евстафию Козлову:

– Здравствуйте... мне знакомо ваше лицо... Вы стихи пишете?

Козлов неожиданно смешался:

– Пишу...

– Вот видите! А я - сотрудник газеты. Она не была большевицкой, но большевики сделали. Мне предложили остаться, я остался - ради пайка. Детей четверо...

У Евстафия вырвалось:

– Понимаю. - В голове у него сейчас царили его стихи и неизменно связанные с ними сомнения, страхи. Во взгляде появилась неопределённость. С дружелюбно-отсутствующим видом он сказал незнакомцу: - Но где вы могли меня видеть?.. Я из Бузулука.

Тот затоптался, в суетливой покорности сдёрнул с головы «блин».

– У меня тут никого, кроме вас... - Подстриженные под бобрик волосы сально блестели, губы длинного рта были плоскими и бескровными.

Иосиф просительно сказал ему:

– Наденьте вашу фуражку.

– Благодарю вас! Спасибо вам!.. - с горячими, с моляще-благоговейными нотками воскликнул мужчина, улыбчиво обращаясь к Двойрину: - Видите ли, на редакцию выдали кожу - я и польстился. А теперь в этом костюме меня примут за чекиста. Казаки и слушать не станут - изрубят. Помогите...