Козлов и его друзья в замешательстве переглядывались. Истогин высказал мысль:

– Отведём к полковнику.

Молодые люди, окружив незнакомца, вышли с ним, принявшим вид скромно-озабоченный, но независимый, из замызганного здания. Повстанцы глядели кто с любопытством, кто привычно-равнодушно на человека в одежде из дорогой кожи: какую-то важную птицу ведут в штаб.

На углу Козлов остановился, помявшись, взял Истогина за локоть:

– Полковник станет слушать? Прикажет его к другим пленным. А там конвой как увидит...

– А то не ясно, что так оно и будет! - усмехнулся Пузищев.

Иосифа пронизала жалость к человеку, который только что так благодарил их - за что? Его будут рубить шашками...

– Димитрий, вы такой добрый, сердечный, понимающий! Вы способны так преданно любить...

В красивом лице Истогина словно забрезжил огонёк. Потом глаза сощурились, и стали видны лишь смежившиеся тёмные ресницы.

Они стояли в двух шагах от арочного хода, что вёл в какой-то двор. Димитрий кивнул - спутники вошли за ним под арку. Он спрашивал мужчину: знаете этот двор? он проходной?

– Да-да...

– Идите!

Тот торопливо поклонился и побежал.

Это был председатель губернской ЧК Рывдин, расстрелявший к тому времени сотни людей. Убив бывшего председателя городской думы Барановского, Рывдин приказал вышвырнуть из квартиры без вещей вдову со слепым стариком-отцом и троих детей, младшему было пять лет.

По небу шли, не заслоняя солнца, высокие дымчатые, с краями цвета сливочной пенки облака. Голубой воздух дрожал от ликующего колокольного звона. Рождаясь вслед за ударом, плавно догоняли одна другую упругие трепещущие волны.

Победители с закопчёнными руками и лицами, обсыпанные пылью от разбитой пулями штукатурки, вал за валом втекали в юнкерское училище. В столовой, где сейчас поглощали бы пищу красные, белых ждал только что поспевший густой суп из картофеля, лапши и баранины. Пузищев, садясь за стол, в упоении смотрел на налитую до краёв дымящуюся миску: